Когда в Казахстане говорят об инклюзии, чаще всего речь идет о школах, пандусах, трудоустройстве или социальных услугах. Это закономерно: именно через эти темы государство долгие годы выстраивало политику в отношении людей с инвалидностью. Но есть вопрос, который остается почти незаметным даже внутри самой инклюзивной повестки. Кто выходит на сцену казахстанских театров? Кто снимается в кино? Кто становится художником, музыкантом, актером не вопреки диагнозу, а благодаря своему таланту? Ответ оказывается неудобным. Редакция Check-point.kz выясняла ситуацию.
МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ:
Мечта хрустальной императрицы. Манифест сильной женщины
Инклюзивный Казахстан: необучаемых детей больше нет
Нетипичный АРТиШОК. Классика вопреки всему
Профессиональных инклюзивных театральных проектов в Казахстане единицы. Для страны, где живут более 700 тысяч человек с инвалидностью, это не просто небольшое число. Это показатель того, что культурная инклюзия до сих пор не стала частью общественной нормы. Государство уже признает эту проблему: в Концепции инклюзивной политики до 2030 года прямо говорится, что культура инклюзии в казахстанском обществе развита недостаточно, а просветительская работа требует серьезного усиления.
Парадокс в том, что именно искусство способно менять общественные установки быстрее многих социальных программ. Закон может обязать оборудовать театр пандусом. Но ни один нормативный документ не заставит зрителя перестать видеть в человеке с инвалидностью прежде всего диагноз.
За последние годы в Казахстане заметно изменилось отношение к инклюзивному образованию, социальной защите и занятости. В общественной дискуссии все чаще звучит идея равных возможностей. Однако культурная сфера пока развивается значительно медленнее. Человек с инвалидностью по-прежнему воспринимается скорее как зритель, которому необходимо обеспечить доступ в театр, чем как артист, который сам способен создавать искусство.
На первый взгляд разница кажется несущественной. На самом деле именно она определяет зрелость общества. Если человеку готовы уступить место в зрительном зале, но не готовы увидеть его на сцене, значит инклюзия остается односторонней.
«Общество никогда не может быть готово к чему-то заранее. Все решает первая встреча. Человек приходит на спектакль впервые и именно тогда делает выбор: хочет ли он дальше узнавать этот мир. Любое настоящее искусство оставляет след. Мы воспринимаем его сердцем, а такой опыт невозможно забыть», — говорит арт-менеджер и автор Лаборатории инклюзивного театра «Действие буквально» Ольга Султанова.
Главное препятствие для развития инклюзивного театра в Казахстане — не отсутствие актеров и даже не финансирование. Проблема начинается раньше, с общественных представлений о том, кто вообще может выходить на сцену.
В массовом сознании инвалидность по-прежнему воспринимается как ограничение возможностей, а не как одна из человеческих особенностей. Из-за этого разговор об инклюзии чаще строится вокруг социальной поддержки, чем вокруг профессиональной реализации. Человек с инвалидностью становится объектом помощи, а не коллегой, артистом или автором.
По словам Ольги Султановой, именно этот стереотип приходится преодолевать чаще всего.
«Если человек незрячий, считается, что он плохо ориентируется в пространстве. Если у него расстройство аутистического спектра — значит, ему сложно работать в коллективе. Но это представления людей, которые никогда не сталкивались с такой реальностью. У многих незрячих людей пространственная чувствительность развита сильнее, чем у зрячих. Природа компенсирует одни особенности другими. Вопрос в том, готовы ли мы отказаться от собственных стереотипов».
Инклюзивный театр проверяет подобные представления самым простым способом — работой. Репетиция быстро показывает, насколько далеки бытовые стереотипы от профессиональной практики.
Сегодня в труппе «Действия буквально» работают взрослые актеры с расстройствами аутистического спектра и синдромом Дауна вместе с профессиональными театральными артистами. За годы существования лаборатории многие из них прошли путь от первых полуторачасовых занятий, которые требовали больших эмоциональных и физических усилий, до полноценных четырех- и пятичасовых репетиций.
«Иногда именно наши нейроотличные артисты вытягивают сцену, если кто-то из профессиональных актеров ошибается. Это давно перестало быть историей про инклюзию. Это вопрос актерского мастерства и ответственности», — говорит Ольга Султанова.
В этом заключается принципиальное отличие инклюзивного театра от социальных проектов. Его задача — не продемонстрировать, что люди с инвалидностью тоже могут заниматься творчеством, а создать профессиональную среду, где критерии оценки одинаковы для всех.
Поэтому главным результатом становится не сам спектакль. Меняется статус человека. Он приходит в театр не как участник благотворительной инициативы, а как артист, который проходит кастинг, репетирует, получает гонорар и несет такую же ответственность за результат, как остальные участники постановки.
Фото из открытых источников
