Революцию 1905 года редко вспоминают в общем ряду судьбоносных событий, определивших ход XX века. В исторической памяти она часто теряется между более масштабными и драматичными потрясениями — революциями 1917 года, гражданскими войнами, распадом империй. Между тем именно 1905-й стал важным рубежом, предвосхитившим глубокие социальные и политические сдвиги.
МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ:
Общество принуждения: о какой свободе мечтали 200 лет назад
Рожденный в хаосе. 35 лет назад Казахстан выбрал свой путь
«Украинский период» в Казахстане: восхождение Брежнева
Конечно, стоит отметить, что на территории нынешнего Казахстана разворачивались далеко не самые судьбоносные события этого масштабного исторического катаклизма. У всех на слуху восстания рабочих в Москве, бунты на «Броненосце Потемкине» и «Очакове». А вот казахстанские события навскидку не сразу и вспомнишь. Однако это не значит, что их не было или что они ни на что не влияли. Для Казахстана эти события не были периферийным отголоском «большой истории». Сегодня, когда революцию 1905 года нередко отодвигают на второй план или упоминают лишь вскользь, самое время вспомнить, как именно эти события разворачивались в Казахстане и какое значение они имели для дальнейшей судьбы региона.
Отправной точкой этих процессов стало так называемое Кровавое воскресенье — 9 января 1905 года, когда в Санкт-Петербурге была расстреляна мирная рабочая демонстрация. Сегодня много исторических исследований, томов документальной и художественной литературы написано о том, как это событие зрело. И о роли в этих событиях «рабочих кружков», «Союзов за освобождение рабочего класса», священника Георгия Гапона, полицейских агентов и провокаторов. Но факт остается фактом — положение рабочих в Российской империи к 1905 году оставалось близким к бесправному и беспросветному. Поэтому рабочие Петербурга тогда поняли, что единственный выход в данном случае — идти с петицией к царю и рассказать ему напрямую о народном обнищании. Известно, что никакой встречи, кроме силовой, не готовилось. Демонстрацию разогнали полицейскими, войсками гарнизона и казачьими сотнями. Весть о расстреле быстро разошлась по всей империи, вызвав волну возмущения, забастовок и протестов, которые уже невозможно было локализовать в пределах одной столицы.
Именно с Кровавого воскресенья революция 1905 года приобрела всероссийский характер, охватив самые отдаленные регионы, включая Казахстан. Здесь она проявилась по-своему — через рабочие выступления на железных дорогах и промышленных предприятиях, политические петиции и первые попытки коллективного отстаивания прав. Так трагическое событие в Петербурге стало спусковым крючком для процессов, изменивших общественную атмосферу и в казахских степях.
Одним из наиболее ощутимых проявлений революции 1905 года в Казахстане стали рабочие выступления. Именно рабочая среда — немногочисленная, но сосредоточенная в ключевых экономических точках — первой откликнулась на события, происходившие в европейской части империи. Речь прежде всего идет о железнодорожниках, шахтерах, рабочих рудников и промышленных предприятий, тесно включенных в общеимперскую экономику.
Особую роль в распространении революционных настроений сыграли железные дороги — Оренбургско-Ташкентская линия, участки Транссибирской магистрали, узлы в Оренбурге, Актюбинске, Перовске, Уральске. Именно здесь концентрировались рабочие коллективы, здесь же быстрее всего распространялись слухи о событиях в столицах, тексты прокламаций и политические требования. Уже весной и летом 1905 года в Перовске и на станциях Туркестанского края фиксируются первые стачки железнодорожников — с требованиями сокращения рабочего дня, повышения заработной платы и отмены штрафной системы.
В городах Семиречья — Верном и Пишпеке — железных дорог в тот момент еще не существовало, однако и здесь революция дала о себе знать. Эти города оставались важными административными и торговыми центрами, связанными с остальной империей через почтовые тракты, военные гарнизоны и чиновничий аппарат. Здесь революционные настроения распространялись прежде всего через служащих, ремесленников, учащуюся молодежь и офицерскую среду, а также через печать и устные рассказы прибывавших из Сибири и Поволжья.
Но основной всплеск политической активности в Степном и Туркестанском крае случился осенью и зимой 1905 года. А если совсем точнее, то после обнародования Манифеста 17 октября. Формально он обещал свободу слова, собраний и создание Государственной Думы. Фактически же стал мощным импульсом к политической мобилизации.
В крае первые митинги прошли 19 октября в Омске. Одним из их организаторов стал Алихан Букейханов. По его инициативе текст манифеста был переведен на казахский язык и распространен по аулам — шаг, имевший принципиальное значение. Впервые государственный акт подобного масштаба оказался включён в пространство казахской общественной дискуссии.
Букейханов писал:
«Благодаря подвижности киргизов, в короткое время манифест сделался достоянием всей степи. Повсеместно киргизы съезжались на большие и малые съезды… читали манифест, комментировали его, обсуждали вопросы о будущих выборах в Государственную Думу».
По городам Казахстана прокатилась новая волна митингов и демонстраций. Особенно массовыми они были в Перовске, Уральске, Каркаралинске, Павлодаре. Активную роль в них играли представители национальной интеллигенции — Бахытжан Каратаев и Сейдалин в Уральске, Ахмет Байтурсынов, братья Бекметовы и Жакып Акпаев в Каркаралинске.
Важно подчеркнуть: рабочие выступления в Казахстане не носили исключительно стихийного характера. Они были частью общероссийского движения и часто находились в орбите влияния революционных центров Оренбурга, Самары, Омска. В этом смысле казахстанские стачки стали для региона первой школой организованного политического действия — пусть и с ограниченными, но далеко не нулевыми результатами.
Поездка Жакыпа Акпаева из Павлодара в Каркаралинск осенью 1905 года фактически превратилась в агитационное турне. В середине ноября, сразу после его прибытия, на единственной городской площади перед полицейским управлением состоялся митинг. Так 15 ноября начались Каркаралинские события.
На площади собралось около 400 человек — казахи, татары, русские, представители разных сословий. Это говорит о широкой социальной базе выступлений, хотя их организаторами были прежде всего представители казахской интеллигенции: Акпаев, Байтурсынов, Кайыржан Тогусов, Ескендир Итбаев.
Акпаев открыто заявлял, что политическая свобода «вырвана у царя силой», а не дарована добровольно, и призывал не подчиняться колониальной администрации. Подобные слова, произнесенные публично, еще недавно казались немыслимыми.
Репрессии последовали достаточно быстро: часть чиновников была смещена или переведена, другие бежали, а сам Акпаев был сослан в Якутию. Однако главный итог был необратим — политика впервые стала публичным делом, а национальное движение вышло из тени. Нередко, говоря о событиях 1905–1907 годов, многие оставляют на втором плане резко пробудившийся национальный вопрос в Российской Империи. Уместно в данном случае будет вспомнить и Польское восстание, и мятеж в Свеаборге, и особо драматические события в Закавказье — армяно-азербайджанскую резню, которая на целое столетие завяжет клубок почти нерешаемых национальных и религиозных проблем в регионе. К счастью, в казахской степи в то время таких событий удалось избежать, хотя воспалившиеся тогда проблемы еще дадут о себе знать и в 1916 году, и в годы революции и Гражданской войны 1917–1921 годов.
Параллельно с политическими митингами происходила радикализация рабочего движения.
В декабре 1905 года бастовали рабочие-речники в Павлодаре. Они избрали стачечный комитет и предъявили администрации требования — от повышения зарплаты до бесплатной медицины и оплачиваемых отпусков. А наиболее крупная и организованная забастовка произошла на Успенском руднике, принадлежавшем французскому капиталу. 6 декабря рабочие на митинге выработали коллективные требования: повышение оплаты труда, снижение цен на продукты, обеспечение спецодеждой. Формально они носили экономический характер, но сама форма протеста была уже политической.
Революция затронула и сельские районы. В Арганатинской волости Семиречья более 200 крестьян убили управителя, избили стражников и баев. В Павлодарском уезде казахские шаруа напали на аул Чорманова и угнали табуны. Подобные выступления происходили в Чимкентском, Аулие-Атинском, Иргизском, Акмолинском уездах.
Крестьяне протестовали против захвата общинных земель, кабальной аренды у казачьих войск и горных округов. На этой волне возникла «петиционная кампания». Ее началом стал съезд казахов 25 июля 1905 года на Куяндинской ярмарке, где была принята петиция с требованиями религиозной автономии, строительства мечетей, открытия школ, облегчения паспортного режима с целью выезда на паломничество в Мекку.
В общем, во второй половине 1905 и вплоть до осени 1906 года события в казахской степи шли по нарастающей. Власть, пусть нехотя, но все же шла на некоторые уступки, и в целом атмосфера напряженности спадала. Народ еще не был готов морально и организационно к вооруженному свержению власти. К слову, учреждение Государственной Думы, пусть и совещательного органа, но все же прототипа полноценного парламента, подарила многим надежду. Для окраин империи это означало пусть ограниченную, но все же реальную возможность быть услышанными. В Первую и Вторую Думы были избраны представители казахского населения, прежде всего Алихан Букейханов и его единомышленники (будущий костяк «Алаша»).
Параллельно власть попыталась решить аграрный кризис за счет окраин. Проблему безземельных крестьян начали «решать» переселением славянского населения в казахские степи. Этот процесс, особенно активизировавшийся после 1906 года, сопровождался массовым изъятием пастбищных и кочевых земель у казахов и киргизов. Голоса многих общественных деятелей и даже чиновников, призывавших к более взвешенной переселенческой политике (включая таких, как эсер Тимофей Седельников, агроном Николай Скалозубов и даже сенатор Константин Пален), не были услышаны, и все это аукнулось большой бедой в 1916 году. Более того, народы Центральной Азии были фактически лишены полноценного избирательного права, объявлены «политически незрелыми». Эти решения лишь туже затянули узел противоречий.
Очень быстро стало ясно, что шаг с манифестом был скорее вынужденной уступкой, нежели началом подлинных реформ. Роспуск сначала Первой, а затем и Второй Думы стал для многих холодным душем. Иллюзии относительно возможности быстрых и мирных преобразований рассеялись. Становилось очевидно: за политические права еще предстоит долго и упорно бороться.
Тем не менее, даже реакция не смогла полностью отменить последствия 1905 года. Манифест о веротерпимости упразднил наиболее репрессивные нормы — в частности уголовное наказание за выход из православия. Это изменение имело далеко идущие социальные последствия: стало проще заключать браки, формировать смешанные семьи.
Именно тогда расцветает феномен «русских жен алашординцев». Многие из них принимали ислам, как это произошло в семье Жанши Досмухамедова; другие предпочитали жить в гражданском браке, не оформляя отношения официально — как в случае с Алиханом Бокейхановым. Эти частные истории отражали более глубокие процессы изменения общественных норм и границ допустимого.
«Третьеиюньский переворот», избрание третьей Госдумы, более лояльной царю, принято считать концом той революции. Но это не значит, что проблемы были решены. По сути, многие проблемы не решили, а просто ушли от них. Можно предположить, что при более последовательных уступках власть имела шанс направить страну по пути эволюционного развития — к конституционной монархии, реальному парламенту и, возможно, федеративному устройству, особенно важному для национальных окраин. Однако Николай II этого не хотел. Вариант мягкого перехода оказался практически невозможным.
История не знает сослагательного наклонения, но она знает рифмы. И понимание событий 1905 года — особенно в таких регионах, как Казахстан, — важно не только для реконструкции прошлого, но и для осмысления настоящего. Хотя вопрос о том, можно ли избежать исторических ошибок, по-прежнему остается открытым.
Фото из открытых источников
