Заявление МИД Китая с требованием немедленного освобождения президента Венесуэлы Николаса Мадуро и его супруги, поддержанное аналогичным призывом со стороны России, выводит венесуэльский кризис за рамки регионального конфликта. Речь идет не столько о судьбе конкретного режима, сколько о формировании нового международного прецедента, напрямую затрагивающего основы послевоенного миропорядка.
МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ:
Показательный пример. Пять причин падения Каракаса
Для внутреннего пользования. На что способна армия Мадуро?
Трагедия как предостережение: в чем ошиблись Хусейн и Каддафи
Фактически мы наблюдаем ситуацию, при которой Соединенные Штаты перешли от косвенных форм давления — санкций, дипломатической изоляции, поддержки оппозиции — к прямому силовому воздействию на высшее руководство суверенного государства. Это качественный сдвиг. Если ранее подобные действия маскировались под гуманитарные операции, мандаты международных коалиций или внутренние конфликты, то теперь речь идет о демонстративном игнорировании даже формальных процедур легитимации.
Реакция Китая в этом контексте принципиально важна. Пекин не просто осудил действия США, но прямо квалифицировал их как нарушение международного права и Устава ООН, потребовав немедленного освобождения Мадуро и прекращения попыток смены власти силовым путем. Это означает, что Китай воспринимает произошедшее не как частный инцидент, а как угрозу системе суверенитетов в целом, включая собственную безопасность в долгосрочной перспективе.
Для России ситуация имеет сходную, но более острую логику. Захват или устранение главы государства при отсутствии войны и международного мандата разрушает саму идею договороспособности. Если подобный сценарий становится допустимым, любые гарантии, соглашения и форматы диалога теряют смысл. Именно поэтому реакция Москвы носит не эмоциональный, а системный характер.
С точки зрения Соединенных Штатов происходящее укладывается в логику утрачиваемой глобальной инициативы. Западный мир все меньше способен формировать правила и все чаще вынужден навязывать их силой, компенсируя снижение экономического, демографического и технологического превосходства. Исторически такие фазы всегда сопровождались ростом конфликтности и склонностью к демонстративным акциям устрашения.
Парадокс заключается в том, что подобные действия не укрепляют американское лидерство, а, напротив, ускоряют процесс его эрозии. Захват лидера суверенного государства без санкции Совета Безопасности ООН подрывает саму архитектуру международных институтов, которые десятилетиями обеспечивали относительную предсказуемость мировой политики. В ответ другие центры силы неизбежно начнут искать альтернативные механизмы безопасности — вне ООН, вне западных норм и вне прежних правил.
В этом смысле венесуэльский кризис становится не столько эпизодом борьбы за нефть или влияние в Латинской Америке, сколько маркером перехода к более жесткому, фрагментированному миру, где право все чаще уступает место силе, а дипломатия — ультиматумам. Опасность заключается не в самом факте конфликта, а в его нормализации: если подобные действия не получают коллективного отпора, они превращаются в допустимую практику.
Требования Китая и России — это не защита конкретного лидера и не идеологическая солидарность. Это попытка остановить размывание границ допустимого, за которым следует цепная реакция нестабильности. В противном случае мир неизбежно войдет в фазу, где безопасность будет определяться не нормами, а способностью закрыть небо, защитить руководство и ответить на давление.
Таким образом, венесуэльский прецедент показывает: проблема современного мира заключается не в наличии «плохих режимов», а в том, что теряющий инициативу Запад все чаще выбирает силовое удержание прошлого вместо переговоров о будущем. Именно эта логика, а не сопротивление со стороны незападных стран, и представляет главную угрозу глобальной стабильности.
Фото из открытых источников
