Вопрос о том, что именно требовалось от Венесуэлы для нормализации отношений с Соединенными Штатами, часто подменяется разговорами о «демократии», «правах человека» и «неэффективном социализме». Однако опыт Латинской Америки XX–XXI веков показывает, что реальные критерии лояльности к США лежат в иной плоскости. Речь идет не о форме политического режима, а о степени управляемости государства, его элит и ресурсов.
МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ:
Для внутреннего пользования. На что способна армия Мадуро?
Ключевым условием для «хороших отношений» всегда был доступ американского капитала к стратегическим ресурсам. В венесуэльском случае, прежде всего к нефти. До Уго Чавеса нефтяной сектор Венесуэлы был встроен в глобальную систему в интересах транснациональных корпораций. Национализация, пересмотр контрактов и перераспределение нефтяной ренты в пользу государства означали не просто экономический шаг, а выход из системы внешнего контроля. Именно это стало точкой невозврата в отношениях с Вашингтоном.
Второй принципиальный момент — внешнеполитическая дисциплина. От «хорошего» государства ожидалось бы отказа от самостоятельной геополитической линии, разрыва или маргинализации связей с альтернативными центрами силы и голосования в рамках американской внешнеполитической повестки. Венесуэла при Чавесе и Мадуро пошла по противоположному пути, превратившись в символ демонстративного неповиновения в западном полушарии.
Третье условие — интеграция национальной элиты в западную систему. Исторически устойчивыми оказываются те режимы, элиты которых:
- обучаются в США и Европе;
- хранят активы за пределами страны;
- рассматривают будущее своих семей вне национального пространства.
Такая элита объективно заинтересована в сохранении внешней зависимости и не способна проводить суверенную политику. Венесуэльский чавизм, напротив, пытался сформировать автономную элиту, связанную с внутренним перераспределением и государственным сектором. Именно поэтому давление было направлено не только на власть, но и на ее социальную базу.
Четвертый аспект — внутренняя социальная модель. Для США принципиально не существование левых идей как таковых, а их способность влиять на реальное перераспределение власти и доходов. «Хорошая» Венесуэла должна была бы демонтировать социальное государство, деполитизировать низы и превратить общество в потребительскую массу, занятую выживанием, сервисом и теневой экономикой. В этом контексте маргинализация или подавление левых движений является не исключением, а нормой.
Наконец, важен экономический формат. От Венесуэлы ожидали бы трансформации из ресурсного государства с элементами суверенного контроля в экономику услуг и экспорта сырья под внешним управлением. Туризм, дешевая рабочая сила, криминализация периферии — типичные спутники подобных трансформаций в странах, утративших контроль над стратегическими секторами.
С этой точки зрения конфликт США с Венесуэлой нельзя сводить к личности Мадуро или качеству избирательных процедур. При Чавесе давление началось еще на заре 2000-х годов, задолго до экономического коллапса и санкций. Мадуро лишь унаследовал уже сформированный конфликт. Даже гипотетическая смена персоналий без отказа от суверенного контроля над ресурсами не привела бы к реальной нормализации.
Таким образом, чтобы стать «хорошей» для США, Венесуэла должна была бы отказаться не от социализма как идеологии, а от суверенитета как практики. Это означало бы передачу контроля над нефтью, дисциплинированную внешнюю политику, экспорт собственной элиты и демонтаж социального проекта. Отказ от этого пути и стал причиной системного конфликта.
Именно поэтому венесуэльский кейс важен, и он шире регионального контекста. Он показывает, что в современном мире конфликт между государствами все чаще возникает не из-за формальных различий политических режимов, а из-за попыток сохранить контроль над ресурсами, элитами и будущим. В этом смысле Венесуэла — не исключение, а пример того, как дорого обходится попытка выйти за пределы отведенной ей роли бензоколонки и борделя.
Фото из открытых источников
