Когда недавно президент Казахстана Касым-Жомарт Токаев, сидя рядом с Владимиром Путиным в Омске, высказал мнение, что, возможно, пришло время заморозить войну в Украине и вернуться к переговорам, его слова привлекли внимание далеко за пределами Центральной Азии. Они были примечательны не просто потому, что были сказаны в присутствии Путина, но и потому, что раскрыли суть региона, который на протяжении более трех десятилетий незаметно переосмысливал свое место в мире.
Выступление Токаева касалось Украины. Но речь шла и о чем-то более широком.
Речь шла о суверенитете, стратегической неопределенности и постепенном становлении государств, которые когда-то существовали в рамках единой советской системы, но последние тридцать пять лет учились действовать самостоятельно. Я наблюдал за этой эволюцией с относительно близкого расстояния.
Мои первые знакомства с народами Советского Союза произошли, когда я был подростком. Во время нехватки зерна в Советском Союзе американское зерно загружали на советские торговые суда в Нью-Йорке. Мой отец работал в компании, отвечавшей за организацию прибытия, отправления и погрузки этих судов, и иногда я сопровождал его на борту.
Я помню, как сидел в каюте капитана и оглядывался по сторонам за столом. Некоторые из офицеров выглядели как русские. У других были более темные волосы, карие глаза и оливковый цвет кожи. Там были и светловолосые мужчины, и мужчины с более смуглой кожей — люди, которые явно отличались друг от друга.
Мой отец объяснил мне то, о чем в пятнадцать лет я никогда по-настоящему не задумывался: Советский Союз — это не просто Россия. В его составе было много национальностей, и состав экипажа того судна отражал огромное разнообразие страны.
Более двадцати лет спустя я вновь столкнулся с этим разнообразием, на этот раз уже в качестве специального агента ФБР и юридического атташе в Москве. Я работал с российскими чиновниками самого разного происхождения — среди них были татары, грузины, чеченцы, армяне, казахи и узбеки.
Мое понимание Советского Союза, а впоследствии и того пространства, которое он оставил после себя, расширялось. В конце концов меня направили в Казахстан для создания первого в ФБР представительства юридического атташе, отвечающего за Центральную Азию — пять новых независимых государств: Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Кыргызстан и Таджикистан. Я базировался в Алматы.
Это назначение изменило мое понимание бывшего Советского Союза гораздо глубже, чем что-либо, с чем я сталкивался раньше. Сходства были очевидны. Русский язык по-прежнему был широко распространен. Государственные учреждения, законы и административная практика сохраняли несомненный отпечаток советской системы. Во многих местах эта система оставалась удивительно нетронутой спустя годы после исчезновения самого Советского Союза.
Но различия были не менее поразительными. Стоило выехать за пределы крупных городов, как русский язык становился менее полезным. В некоторых небольших городах и деревнях на нем практически никто не говорил. У каждой общины были свои традиции, кухня, обычаи и история — и люди с гордостью рассказывали о них.
Кроме того, регион отличался необычайным разнообразием. Межэтнические браки были обычным явлением. Люди разного этнического происхождения жили бок о бок. Этот аспект центральноазиатского общества показался мне удивительно знакомым. В некоторых отношениях он напоминал мне Соединенные Штаты: разные народы, живущие на одной территории, не отказываясь при этом от своей индивидуальной идентичности.
Я также стал свидетелем постепенных изменений в том, кто занимал руководящие посты. Когда я только начинал работать в этом регионе, многие руководящие должности по-прежнему занимали этнические русские. Со временем ситуация изменилась. Я не рассматривал это в первую очередь как вытеснение русских. Скорее, местное население наконец-то обретало возможность продвигаться в политических и административных системах, в которых русские долгое время пользовались структурными преимуществами.
Это различие имеет значение. Преобразования в Центральной Азии не сводились просто к отказу от России. Это было нечто более сложное: появление национальных идентичностей и институтов, которые ранее сдерживались более обширной имперской системой. И этот процесс происходил на фоне сложных обстоятельств.
Распад Советского Союза оставил после себя организованную преступность, терроризм, коррупцию, безработицу, разрушающуюся инфраструктуру и ослабленные системы здравоохранения и экономики. Бывшие административные границы внезапно превратились в международные границы. Страны, которым никогда раньше не приходилось согласовывать свои границы друг с другом, теперь были вынуждены их определять и демаркировать.
Этнические анклавы превратились в потенциальные очаги напряженности. Сообщества боролись за воду, землю и другие ресурсы. Небольшие города и деревни опустели, поскольку исчезли услуги, которые когда-то предоставляло советское государство.
Я помню, как побывал в небольшом городке недалеко от Душанбе, который напомнил мне баварскую горную деревушку. В былые времена это, наверное, было прекрасное место для жизни, уютно устроившееся у подножия гор. Годы запустения и наводнения оставили после себя лишь остов того поселения.
Это был не единичный случай.
По всей Центральной Азии распад одной политической и экономической системы создал вакуум, который вновь обретшие независимость государства должны были заполнить, одновременно учившись самостоятельно управлять страной.
Однако происходило и нечто другое.
Люди, с которыми я работал, не просто ждали, пока кто-то другой даст им готовые ответы. Они стремились учиться. Сотрудники правоохранительных органов и пограничной службы осознавали, что старая система больше не соответствует требованиям. Они понимали, что реформы необходимы. Я неоднократно был свидетелем этого.
Одной из областей, в которой я принимал особенно активное участие, была безопасность границ. Границы, которые когда-то существовали в основном как административные линии, теперь приобрели огромное значение. Их необходимо было согласовывать, обозначать и контролировать. Требовалось бороться с трансграничной преступностью. Необходимо было выявлять террористические движения. Сообщества, разделенные вновь установленными международными границами, должны были продолжать взаимодействовать друг с другом. Сотрудничество стало необходимостью.
Одной из тех работ, которыми я горжусь больше всего, стало содействие в создании многонациональной межведомственной мобильной учебной группы, призванной выявлять потенциальных иностранных боевиков-террористов и отслеживать их перемещения через границы. Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Узбекистан и другие участвующие ведомства работали вместе так слаженно, что это было поразительно наблюдать.
Это не был альянс. Это не был идеологический проект. Это было практическое сотрудничество, поскольку страны сталкивались с общими проблемами.
Я столкнулся с тем же духом спустя несколько лет, работая в ОБСЕ, когда мы разрабатывали специализированные учебные программы, призванные помочь сотрудникам правоохранительных органов и пограничной службы бороться с незаконным оборотом культурных ценностей. Таджики, узбеки, киргизы, казахи и афганцы сидели вместе в одной комнате, обсуждая разграбление и уничтожение культурного наследия региона. Они не обсуждали геополитику. Они обсуждали проблемы, выходящие за пределы границ. Это различие может приобретать все большее значение.
На протяжении десятилетий Россия выступала в качестве доминирующей организующей силы на большей части территории бывшего Советского Союза. Москва обеспечивала политические, экономические, институциональные рамки и условия безопасности, в которых функционировали многие из этих государств. Тот мир больше не существует в прежнем виде. Война в Украине сделала эту реальность гораздо более очевидной.
Для государств Центральной Азии вопрос не обязательно заключается в том, стоит ли им отворачиваться от России. Уже одна только география делает это невозможным. Их экономика, транспортные маршруты, энергетические системы, отношения в сфере безопасности и население по-прежнему тесно связаны с Россией.
Ответ также не заключается в том, чтобы выбрать другую великую державу и просто заменить одну зависимость другой.
Более важный вопрос заключается в том, смогут ли эти государства создать достаточное собственное пространство для защиты своего суверенитета и управления своими общими уязвимостями. Они уже продемонстрировали, что способны сотрудничать, когда того требуют обстоятельства.
Возможно, пришло время институционализировать эту практику.
Странам Центральной Азии было бы полезно создать собственный форум, построенный на практическом сотрудничестве, а не на соперничестве великих держав. Такой механизм не был бы НАТО. Он не был бы антироссийским блоком. Он не стремился бы к созданию новой сферы влияния. Он мог бы быть значительно менее амбициозным — и, возможно, более полезным.
Сменяющееся председательство, которое, возможно, первоначально будет осуществлять Казахстан, могло бы объединить государства-участников для решения общих проблем и вопросов, вызывающих у них озабоченность: управление границами, терроризм, организованная преступность, критически важная инфраструктура, транспортные коридоры, энергетическая безопасность, миграция, культурное наследие в уязвимых приграничных регионах, водные и другие трансграничные ресурсы, а также стихийные бедствия.
Цель была бы проста: создать площадку, где суверенные государства могли бы обсуждать друг с другом свои проблемы до того, как эти проблемы перерастут в кризисы. Это может показаться скромной задачей. Но, проработав в регионе много лет, я понял, что скромное, практическое сотрудничество может дать гораздо больше, чем громкие декларации.
Государства Центральной Азии десятилетиями учились действовать в тени более крупных держав. Они также поняли, что сотрудничество друг с другом не просто желательно — порой оно просто необходимо.
Поэтому недавние высказывания Токаева в адрес Путина заслуживают рассмотрения в более широком контексте. Его послание не обязательно заключалось в том, что Казахстан выбрал сторону. Оно было гораздо более тонким. Казахстан может поддерживать стратегические отношения с Россией и одновременно заявлять о своих собственных интересах, своей собственной оценке событий и своем суверенном голосе. Именно такая общая картина складывается в Центральной Азии.
Я заметил первые признаки этого, когда только приехал в Алматы. Я видел это в чиновниках, с которыми работал, в пограничниках, которые учились управлять международными границами, ранее не существовавшими, и в сообществах, заново открывающих для себя идентичность, которая ранее была подавлена общей советской структурой.
Я видел это в Душанбе, где люди вспоминали советское прошлое, которое не было полностью негативным. Они вспоминали чистый воздух, горную воду, свежие продукты, общественные объекты и относительно комфортную жизнь вдали от Москвы. Советский опыт не воспринимался в упрощенных черно-белых тонах. История редко воспринимается так. Но ностальгия по отдельным аспектам прошлого не означает желания вернуться к нему. Жители Центральной Азии потратили тридцать пять лет на то, чтобы построить нечто иное. Сейчас задача состоит в том, чтобы обеспечить им институциональное пространство для защиты этого нового строя.
Война в Украине изменила не только обстановку в сфере безопасности в Европе. Она обнажила уязвимости в политических, экономических и транспортных системах, связывающих бывшие советские республики. Она продемонстрировала риски чрезмерной зависимости от одной доминирующей державы. И она ускорила решение вопроса, с которым центральноазиатские государства тихо сталкивались на протяжении многих лет:
Что означает суверенитет, когда география, экономика и история продолжают связывать вас с гораздо более крупным соседом?
Простого ответа на этот вопрос нет. Но, возможно, есть практический выход. Бывшим советским республикам не нужно выбирать между Москвой, Вашингтоном, Пекином или кем-либо еще. Им нужна возможность сотрудничать со всеми из них, сохраняя при этом свободу отстаивать свои собственные интересы.
Для этого нужно пространство. Для этого нужна коммуникация. И, пожалуй, самое главное — нужны институты, способные дать небольшим суверенным государствам возможность высказываться единым голосом, когда их интересы пересекаются.
Центральная Азия уже доказала, что способна выстраивать такое сотрудничество с нуля. Мне посчастливилось стать свидетелем — а порой и участником — некоторых из этих усилий. Сейчас, спустя более трех десятилетий независимости, возможно, для государств Центральной Азии настало время сделать следующий шаг.
Не в сторону от России. Не в сторону другой великой державы. А друг к другу. На протяжении многих поколений они жили в рамках чужой стратегической архитектуры. Возможно, наконец-то пришло время создать свою собственную, пусть даже небольшую, архитектуру.
Автор: Деннис Т. Косгроув — бывший специальный агент ФБР и юридический атташе, а также бывший руководитель отдела пограничной безопасности и управления в Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе в Вене. Он активно работал в Центральной Азии, бывшем Советском Союзе и на Балканах, занимая различные должности в правоохранительных органах, дипломатической службе и в сфере международной безопасности, в том числе выполняя многочисленные задания в посольствах США за рубежом. Он пишет на темы геополитики, транснациональных угроз и стратегических вопросов, является автором двух опубликованных книг, а третья находится в стадии подготовки.
Источник: Central Asia: The Space Between Empires
Перевод Дианы Канбаковой
Фото из открытых источников