За последнее десятилетие Узбекистан сделал то, на что большинство постсоветских стран до сих пор не решаются: он официально включил в свой национальный список культурного наследия десятки зданий в стиле модернизма, построенных в период с 1960 по 1980 год. Среди них — кинотеатр «Панорама», Ташкентский цирк и Дворец дружбы народов — сооружения, которые еще несколько лет назад считались обычной, недавней советской архитектурой, не имеющей статуса культурного наследия.
Однако это решение указывает на проблему, с которой сталкиваются практически все системы охраны культурного наследия во всем мире: как обеспечить правовую защиту архитектуры, которая еще не достигла минимального возраста — формального или неформального — для того, чтобы считаться «исторической»?
Дилемма 30 (или 50) лет
Практически все законодательные акты в области охраны культурного наследия во всем мире предусматривают тот или иной временной барьер. В Соединенных Штатах Национальный реестр исторических мест, как правило, требует, чтобы объект был построен не менее 50 лет назад для включения, что предполагает, что именно столько времени необходимо для обретения исторической перспективы и оценки его истинного значения; так называемый «Критерий G» делает исключение только для случаев «исключительной важности», таких как «Дортон-Арена» 1952 года, которая была включена в реестр до достижения полувекового рубежа. В Соединенном Королевстве аналогичный критерий, неофициально известный как «правило тридцати лет», позволяет включать в реестр более молодые здания только в том случае, если они обладают исключительным качеством и находятся под конкретной угрозой сноса.
Эти правила были разработаны для предотвращения поспешных решений, чтобы дать достаточно времени для формирования исторической оценки до того, как здание будет взято под охрану закона. Однако на практике они отсылают архитектуру послевоенного периода и конца XX века в «серую зону»: она достаточно старая, чтобы подвергаться угрозе сноса, но слишком молодая, чтобы соответствовать формальным критериям культурного наследия.
Наиболее часто приводимый пример этой проблемы касается Великобритании. «Робин Гуд Гарденс» — жилой комплекс в стиле брутализма, спроектированный Элисон и Питером Смитсонами и построенный в Лондоне в 1972 году, — дважды, в 2009 и 2015 годах, не был включен в список объектов культурного наследия. Его снос состоялся, несмотря на широко освещаемые кампании, к которым присоединились такие архитекторы, как Ричард Роджерс и Заха Хадид, а также на публичные протесты со стороны сына архитекторов, Саймона Смитсона. Все, что осталось, — это трехэтажная часть, приобретенная Музеем Виктории и Альберта, которая включает фрагмент «улицы в небе» — ключевой элемент проекта.
Но гарантирует ли одно лишь смягчение хронологических критериев эффективную сохранность недавнего наследия? Опыт Латинской Америки, в частности Бразилии, свидетельствует об обратном.
В Бразилии указ 1937 года, установивший порядок включения объектов в федеральный список, не устанавливает минимального срока существования, оставляя решение на усмотрение профильных органов в каждом конкретном случае. Такая гибкая система позволяет оперативно реагировать на ситуацию: дворец Гуштаву Капанемы, национальный символ модернизма, был внесен в список в 1948 году, всего через три года после завершения строительства, а церковь Пампулья, построенная Оскаром Нимейером, — в 1947 году, всего через год после открытия.
Тем не менее отсутствие фиксированного хронологического правила не устраняет проблему; скорее, оно переносит акцент с возраста на субъективность и современное политическое давление, подчеркивая глубокую сложность систем сохранения культурного наследия. Среди многочисленных бразильских примеров можно назвать бывшую штаб-квартиру компании штата Гояс в Гоянии — местный памятник модернизма, снесенный в 2024 году после того, как в его включении в список было отказано на спорном основании, что его ветхое состояние сделало бы любую реставрацию «исторической копией».
В конечном счете сохранение культурного наследия требует не только четких и последовательных правил, но, прежде всего, их тщательного и демократического применения — урок, который столица Узбекистана сейчас преподаёт всему миру.
Ташкент: Иной Путь
Под влиянием Советского Союза Ташкент был задуман как витрина достижений советской модернизации, что привело к появлению богатого архитектурного наследия, в котором глобальные идеалы социалистического модернизма сочетаются с центральноазиатскими традициями. Это материальное наследие отражает проблемы, с которыми сталкивается модернистская архитектура во всем мире и которые зачастую игнорируются из-за их временной близости.
Однако в Ташкенте эти проблемы усугубляются двумя важнейшими факторами. Первый — это формирование постсоветской национальной идентичности после обретения независимости в 1991 году. В отличие от других стран, проводивших политику «десоветизации», Узбекистан сохранил значительную часть своей модернистской архитектуры как неотъемлемую часть городской идентичности Ташкента, несмотря на её идеологическую чувствительность. Второй фактор — недавнее стремительное развитие городов, которое, с одной стороны, увеличило ресурсы для сохранения наследия, но, с другой, ускорило снос зданий и неконтролируемые вмешательства.
Однако со временем появились инициативы, направленные на противодействие этим тенденциям (такие как новаторская инициатива «Alerte Héritage»), которые подготовили почву для более целенаправленных проектов. Одним из них стал исследовательский проект «Ташкентский модернизм XX/XXI», запущенный в 2021 году Фондом развития искусства и культуры Узбекистана (ACDF). Поводом для этой долгосрочной инициативы послужил снос широко признанного памятника модернизма — «Дома кино», спроектированного Рафаэлем Хайрутдиновым и построенного в 1982 году. Эта утрата стала поворотным моментом в процессе признания и сохранения наследия советского модернизма в Ташкенте.
На национальном уровне меры в области регулирования становились все более активными. Включение ряда модернистских зданий в Государственный реестр объектов культурного наследия позволило интегрировать их в правовую систему Узбекистана, направленную на охрану наследия. Центральное место в этой системе занимает закон № 269-II от 2001 года, принятый через десять лет после обретения страной независимости, в котором изложены основные меры по охране, такие как создание буферных зон, проведение научных исследований и разработка программ мониторинга.
Кодекс о градостроительстве, принятый в 2021 году, еще больше укрепляет эту систему, требуя включения в генеральные планы положений об охране объектов культурного наследия. Этот принцип нашел отражение в действующем Генеральном плане Ташкента (утвержденном в 2024 году), который определяет районы, содержащие архитектурные объекты модернизма, как подлежащие применению политики и норм в области сохранения культурного наследия.
В соответствии с этим каждый объект, включенный в Национальный список культурного наследия, получает документ, известный как «паспорт», который содержит основную информацию и четко определяет его наиболее значимые особенности, тем самым закладывая основу для его сохранения.
Эти усилия увенчались важным событием в 2024 году, когда шестнадцать зданий в стиле модерн в Ташкенте были включены в Предварительный список ЮНЕСКО. Впоследствии было подготовлено досье на включение в Список всемирного наследия, что подчеркнуло растущую приверженность Узбекистана делу сохранения своего наследия модернизма.
Сохранить или уничтожить: другая сторона постсоветского вопроса
Контраст с другими бывшими советскими республиками весьма показателен. В то время как Узбекистан решил интегрировать советскую архитектуру в свое национальное наследие, другие страны пошли по противоположному пути. В Грузии «Хартия свободы», утвержденная в 2011 году, предписывала удаление коммунистических символов, памятников и географических названий из общественных пространств, а в 2013 году к ней были добавлены штрафные санкции.
В Латвии в июне 2022 года, после вторжения России в Украину, был принят закон, предписывающий демонтаж объектов, прославляющих советский или нацистский режимы, в том числе памятника в Парке Победы в Риге. По оценкам, эта мера могла затронуть до 300 памятников и объектов; в декабре 2023 года Конституционный суд Латвии подтвердил конституционность данного закона.
В этих случаях законодательство рассматривает архитектуру не как технический вопрос минимального возраста, а скорее как политический вопрос памяти: памятник не слишком молод, чтобы считаться наследием; скорее, он идеологически неприемлем. Узбекистан, напротив, ведет борьбу не только за признание современной архитектуры, но и за то, чтобы ценить ее как исторический документ, подлежащий сохранению, независимо от политических оценок режима, который ее создал.
Этот выбор, однако, далеко не является единодушным или устойчивым даже внутри самой страны. Недавние сообщения свидетельствуют о том, что жильцы здания, известного как «Дом офицеров», сопротивляются приказу о сносе, подписанному мэром Ташкента, а также о международной кампании по спасению театра «Ильхом» — первого независимого театра СССР — от выселения. Таким образом, институциональное признание десятков зданий сосуществует с постоянным давлением со стороны рынка недвижимости на городскую застройку, которая не попала в официальные списки.
Вызов, не знающий границ
Случай с Ташкентом, если рассматривать его в сопоставлении с британскими и американскими примерами, наглядно демонстрирует, что «50-летняя дилемма» — это не постсоветская особенность; она является структурной чертой любой системы правового регулирования в сфере культурного наследия, построенной на предпосылке, что историческая ценность присуща объектам исключительно в силу прошедшего времени. Международные инициативы, такие как деятельность DOCOMOMO International, существуют именно для того, чтобы преодолеть этот разрыв между устареванием нормативно-правовой базы и неотложностью физической утраты объектов.
Однако одного законодательства недостаточно. Исследователи этой темы настаивают на том, что сохранение модернистского наследия зависит от тщательной документации, стратегий превентивной консервации и формирования у общественности понимания ценности наследия — и всё это находится в постоянном противоречии с давлением городского развития.
Результатом в Ташкенте стала редкая институциональная гонка: 21 здание было взято под охрану и представлено на рассмотрение ЮНЕСКО менее чем за десятилетие — это коллективные усилия, в которых бюрократия, занимающаяся наследием, действовала быстрее, чем сносный молот. Однако, как показывают недавние события, эта гонка еще далека от завершения.
Автор статьи — Камилла Гислени
Источник: Soviet Modernism in Central Asia: The Dilemma of Recent Heritage
Перевод Дианы Канбаковой
Фото из открытых источников